Нашему выпуску повезло. Мы учились у Майзелиса Арона Рувимовича. Каждый из нас обязан ему ни много, ни мало, своей судьбой. Никто из нас не забудет его никогда.
1 сентября. Мы, ученики девятого класса специализированной физико-математической школы № 38 были счастливы и горды. Еще бы – каждый из нас выдержал экзамен на это право. Почти все мы считали себя вундеркиндами, и основания для этого были – ведь в предыдущих классах мы были почти отличникам. После окончания многие планировали поступить на физфак Университета.
Первый урок – математика. В класс входит мужчина лет сорока. В руках длинная, почти двухметровая указка. Начинает говорить – негромко, но уверенно и убедительно. Он рассказывает об истории математики, о ее значении, о том, как мы будем учиться… Мы внимательно слушаем. Часов тогда почти ни у кого не было, время определяли по интуиции. Вдруг, примерно через 15 минут – звонок. Ну, понятно, первое сентября, не все еще налажено, наверно, проверяют. Ничего подобного – урок уже кончился! Я помню свое недоумение. Как – так быстро?! На других уроках, бывает ждешь не дождешься звонка, а тут урок пролетел, как одна минута!
Сюрпризы на этом не кончились. Урок математики в этот день был «сдвоенный», то есть два урока подряд. На втором уроке Арон Рувимович дал нам задачу. До сих пор ее помню –предположим, сидит человек с бумажкой в руках, и от нечего делать рвет ее на три части, затем берет один из обрывков и тоже рвет на три части, и так далее. Затем подсчитали количество обрывков, получилось 1961. Доказать, что считавший – ошибся. Мы решали всем классом, высказались все. В конце урока оказалось, что доказать этого нельзя!
- Что же, - сказал Арон Рувимович, - вот это и есть решение задачи!
Это было тоже непривычно. Мы привыкли – раз доказать, то надо доказать! Оказывается, иногда нужно доказать, что нельзя доказать!
А потом были «конспекты». Арон Рувимович велел выделить специальную тетрадь, в которой мы под его диктовку записывали новый материал. И это было нам непривычно, но зато как пригодилось в ВУЗах! Были домашние задания, которые делились на «обязательную» и «необязательную» части. Во вторую часть входили задачи, которые можно и не решать, но если решишь – честь тебе и слава! Старались, но выходило не всегда. Были самостоятельные и контрольные работы. На первой же работе я получил тройку с минусом, затем не смог решить даже обязательную часть задания. Это я-то, бывший лучший ученик?!
В юности все склонны к полярным мнениям. Ну, раз не смог, значит, мне здесь не место, никакого физфака впереди не будет, а ждет меня карьера дворника! Родители пошли к Арону Рувимовичу объясняться. Он принял их абсолютно спокойно. Сказал, что ничего страшного не происходит, что на его занятиях это обычная вещь, что отчаиваться не надо, а надо просто работать и стараться. Вот так он сумел нам уже в первые дни показать, что никакие мы не вундеркинды, а самые обычные ученики, и если хотим чего-то достигнуть, то должны работать и работать.
- Эйнштейн говорил, - рассказывал нам Арон Рувимович, - что талант в науке в лучшем случае пять процентов успеха. А все остальное – это труд, труд, труд.
Он не оставил для нас выбора. Мы начали работать.
Как и все школьники мы занимались по единой утвержденной в Москве программе. Но Арон Рувимович умел так преподать материал, что наши знания были существенно шире. Кроме того, он по ходу объяснения давал много сведений сверх программы. Он часто диктовал нам «свои» задачи, которых не было в школьных задачниках. Эти его задачи были известны даже в Москве. Знакомая моих родителей, работавшая учителем математики в Москве, рассказывала, что они их там так и называли «задачи от Майзелиса». Это всегда были нестандартные, но очень интересные задачи.
Он всегда блистал остроумием на уроках. У него были готовы всякие случаи из жизни ученых, пословицы, поговорки и каламбуры. Он удивительно высмеивал наши ошибки. Помню, как один из нас подал ему работу, выполненную безобразным почерком.
- Ты что же думаешь, - сказал Арон Рувимович, - если ты так напишешь на экзамене в институт, то там сразу поймут, то там сразу поймут, что к ним идет будущий профЭссор?
Строг был Арон Рувимович. Двойки ставил нещадно. Предположим, ход решения задачи верный, но в конце допущена арифметическая ошибка. В той школе, где я учился раньше, за это к пятерке приписали бы короткий минус. У Арона Рувимовича это в лучшем случае была тройка с минусом.
- Какая разница, где допущена ошибка? – говорил он. – Ответ неверный, значит, задача не решена. В реальной жизни это может дорого обойтись!
Когда уроки математики были первыми по расписанию, он часто предлагал нам придти к восьми часам утра. Это называлось «нулевой урок». Конечно, он сам тратил свое время, и боюсь, нечего не получал за свой труд. Хорошо, если не получал неприятностей от руководства за нарушение расписания. Эти «нулевые» уроки Арон Рувимович часто использовал и для того, чтобы объяснить нам кое-что сверх программы. В 9 и 10 классе он открыл математический кружок, занятия в котором шли по вечерам. На этих занятиях он объяснил нам основы дифференциального и интегрального исчисления, что тогда не входило в школьную программу.
Он никогда никого не бранил. Но мог высмеять довольно едко. Я не помню, чтобы он даже повышал голос на кого-нибудь, не говоря уже о том, чтобы кричал, как делают классические «марьиванны». Самым бранным словом у него было «Эх, работник!..» Тот, к кому но было направлено, готов был провалиться сквозь землю, с таким выражением это произносилось. Если кто-то не слушал его, или отвлекался разговором с соседом, Арон Рувимович легонько хлопал его по плечу своей длиннющей указкой. Иногда это бывали и довольно ощутимые постукивания..
Эрудиция его была широчайшей. Принято думать, что математики – это далекие от жизни чудаки, которые не знают, кто написал «Евгения Онегина». Нет, Арон Рувимович мог поспорить с любым историком или литератором! Он мог наизусть прочитать подходящее к случаю стихотворение, мог привести в пример какой-нибудь исторический эпизод, особенно из жизни ученых. Благодаря ему мы узнали об Эваристе Галуа, который погиб на дуэли, держа пистолет в руках в первый раз в жизни, о том, как Архимед пришел к понятию плотности вещества, определяя процент содержания золота в царской короне, и много других интересных сведений. Надо сказать, это запоминалось гораздо лучше, чем то, что нам рассказывали учителя истории!
Был ли он счастлив? Я думаю, да. А свою долгую жизнь он бучил и воспитал несколько тысяч учеников. Теперь, когда я сам уже много лет работаю преподавателем (доцент Гидрометеорологического университета), я понимаю, каким дороги подарком являются для учителя успехи его учеников и их благодарность. Арон Рувимович до конца своих дней чувствовал внимание своих выпускников. Его приходили навещать и тогда, когда он был неизлечимо болен. Каждый из нас носит в своей уше что-то от нашего Учителя. Каждый передает это «что-то» другим. В этом - его бессмертие.
|